«Интернет — это уже базовая необходимость». Как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

За последний год интернет‑ограничения стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, а вместе с ним тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы закроют следующими. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не является такой же базовой частью жизни, как для молодежи. Вводя жесткие ограничения, они только подрывают собственный авторитет в глазах подростков.

В обычной жизни блокировки отражаются на всём. Когда появляются сообщения об угрозе с воздуха, мобильный интернет на улице просто пропадает — невозможно ни с кем связаться. Я пользуюсь неофициальным приложением для мессенджера, потому что оно хоть как‑то работает вне дома, но на iPhone такие программы помечаются как потенциально вредоносные — это пугает, хотя я продолжаю ими пользоваться.

Приходится постоянно включать и выключать VPN: включить, чтобы посмотреть ролики в TikTok, отключить, чтобы зайти в VK, снова включить — ради YouTube. Само это бесконечное переключение утомляет. Плюс блокируются и сами VPN‑сервисы, приходится всё время искать новые.

Замедление и ограничения для YouTube я восприняла особенно болезненно. Я буквально выросла на этой платформе, это мой основной источник информации. Когда видео стало почти невозможно смотреть, возникло ощущение, будто от тебя хотят отобрать часть жизни. Но я всё равно продолжаю получать информацию в YouTube и через телеграм‑каналы.

Проблемы и с музыкальными сервисами. Речь не только о блокировке целых приложений, но и об исчезновении отдельных треков из‑за новых законов: часть музыки просто пропадает из каталога, и приходится искать её на других платформах. Раньше я слушала музыку в «Яндекс Музыке», теперь часто вынуждена переходить на SoundCloud или думать, как оплатить Spotify.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе. В периоды, когда работают только ресурсы из «белых списков», могут не открываться даже профильные образовательные сайты вроде «Решу ЕГЭ».

Особенно обидно было, когда ограничили доступ к Roblox. Тогда многие вообще не понимали, как в него войти, а для меня это была важная часть общения: там у меня появились друзья. После блокировки мы вынужденно перешли на переписку в мессенджерах, но сама игра у меня работает плохо даже через VPN.

При этом я не могу сказать, что полностью лишена доступа к информации — при определенном упорстве почти всё можно посмотреть. Нет ощущения, что медиапространство стало полностью закрытым. Наоборот, именно сейчас в TikTok и Instagram я чаще вижу людей из других стран — например, из Франции или Нидерландов. В 2022–2023 годах российский сегмент будто был замкнут сам на себе, а сейчас ощущается больше диалога и попыток наладить коммуникацию с другими странами.

Для моего поколения умение обходить блокировки стало базовым навыком. Все пользуются сторонними сервисами и почти никто не хочет переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем на связи, если заблокируют буквально всё — доходило до идей общаться через Pinterest. Старшему поколению, как правило, проще смириться и уйти в доступные официальные платформы, чем разбираться с обходами.

Не думаю, что большинство моих знакомых решилось бы участвовать в акциях протеста именно против блокировок. Об этом готовы говорить, но переход к действиям — уже другой уровень, появляется страх за собственную безопасность. Пока разговоры остаются разговорами, чувство опасности не так сильно.

В школе нас пока не заставляют переходить на государственный мессенджер «Макс», но я опасаюсь, что во время поступления в вуз давление усилится. Мне уже приходилось ставить приложение, чтобы узнать результаты олимпиады: я указала чужую фамилию, запретила доступ к контактам и сразу после этого всё удалила. Если придется пользоваться им снова, буду максимально сокращать набор личных данных. Ощущение небезопасности остаётся — в том числе из‑за постоянных разговоров о слежке.

Хочется верить, что когда‑нибудь блокировки снимут, но, судя по нынешним тенденциям, скорее готовишься к тому, что будет только сложнее. Постоянно обсуждают новые ограничения, возможность почти полностью перекрыть VPN. Есть ощущение, что искать обходные пути станет всё труднее. Если доступ к привычным сервисам исчезнет совсем, останутся VK, обычные SMS и поиск каких‑то новых приложений. Это будет непривычно, но, думаю, я смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за мировой повесткой и смотреть разные медиа, в том числе авторские проекты и познавательные программы. Мне кажется, даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии — есть направления журналистики, не связанные напрямую с политикой.

Пока я всё равно планирую жить и работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родной стране. Допускаю, что в случае какого‑то очень серьезного кризиса или глобального конфликта я бы задумалась о переезде, но пока таких планов нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но верю, что смогу к ней приспособиться. И для меня важно хотя бы иногда иметь возможность об этом вслух сказать.

Сейчас для меня телеграм — центр всей жизни. Там и новости, и общение с друзьями, и учеба: школьные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета, потому что почти все вокруг уже научились обходить блокировки. Это стало рутиной и для школьников, и для преподавателей, и для родителей. Я даже думал развернуть собственный VPN‑сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений, но пока не дошли руки.

Тем не менее ограничения ощущаются постоянно. Например, чтобы послушать музыку на SoundCloud, который недоступен напрямую, нужно сначала подключить один сервер, потом другой. Затем требуется зайти в банковское приложение — а оно с VPN не работает, приходится всё отключать. В итоге ты непрерывно дергаешься между настройками.

С учебой тоже возникают трудности. У нас в городе почти каждый день бывают периоды, когда интернет отключают полностью. Электронный дневник при этом не открывается — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников давно нет, и ты физически не можешь посмотреть домашнее задание. Мы дополнительно обсуждаем заданные темы в школьных чатах, там же обычно смотрим расписание уроков. Но когда телеграм то работает, то нет, легко пропустить важную информацию и получить плохую оценку просто потому, что не знал, что задали.

Самое странное для меня — официальные объяснения блокировок. Нам говорят, что это делается для борьбы с мошенниками и ради безопасности, но потом в новостях сообщают, что мошеннические схемы прекрасно чувствуют себя и в «разрешенных» сервисах. Логика этих ограничений совершенно непонятна. Ещё слышал заявления местных чиновников в духе: граждане якобы «мало делают для победы», поэтому свободного интернета у нас не будет. Такие формулировки очень давят.

С одной стороны, ко всему привыкаешь, и постепенно возникает некая усталость и равнодушие. С другой — всё равно периодически накрывает раздражение от того, что ради простого сообщения или короткой игры нужно запускать VPN, прокси и еще несколько обходных инструментов.

Особенно тяжело, когда понимаешь, что нас реально отделяют от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и теперь связаться с ним стало намного сложнее. Это уже не просто технические неудобства, а чувство настоящей изоляции.

Про призывы выйти на акции протеста 29 марта я слышал, но участия принимать не планировал. Думаю, многие испугались, поэтому в итоге ничего значимого не произошло. Моё окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в Discord через обходы, играют, общаются, хиккуют — и им не до политики. В целом ощущение, что всё это «не про нас».

Глобальных планов на будущее у меня нет. Заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить хотя бы куда‑то. Специальность выбрал довольно прагматично — гидрометеорология, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для родственников участников СВО шансы поступить могут уменьшиться. В будущем собираюсь работать и зарабатывать, но, вероятнее всего, не по специальности — планирую идти в бизнес, рассчитывая на связи.

Раньше я всерьез думал о переезде — например, в США. Сейчас максимум рассматриваю Беларусь как более простой и дешевый вариант, но в целом хочу оставаться в России. Здесь понятен язык, менталитет, привычная среда. Адаптироваться за границей намного сложнее. Наверное, я бы уехал только в случае личных ограничений — например, если бы меня официально причислили к «иноагентам» или что‑то в этом роде.

За последний год в стране, на мой взгляд, стало заметно хуже. И пока не произойдет что‑то очень серьезное — «сверху» или «снизу», — тенденция будет продолжаться. Люди обсуждают происходящее, выражают недовольство, но до реальных действий дело почти не доходит. Я их понимаю: всем просто страшно.

Если представить, что полностью отключат VPN и любые технические обходы, моя жизнь изменится радикально. Это уже будет не жизнь, а существование. Но, учитывая то, как мы привыкли приспосабливаться, думаю, в итоге сможем ужиться и с этим.

Телеграм и другие популярные сервисы давно перестали быть чем‑то дополнительным. Это минимум, который все используют каждый день. Очень неудобно, когда ради входа в привычное приложение нужно каждый раз что‑то включать и переключать — особенно если ты не дома.

Эмоционально всё это в первую очередь раздражает, но есть и тревога. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с ребятами из других стран. Когда они начинают расспрашивать о ситуации в России и об ограничениях в интернете, становится странно от мысли, что где‑то люди даже не знают, что такое VPN и зачем его включать ради каждого отдельного приложения.

За последний год стало ощутимо хуже, особенно после введения уличных отключений мобильного интернета. Иногда не работает уже не отдельное приложение, а всё сразу: выходишь из дома — и связи просто нет. На элементарные действия стало уходить намного больше времени. У меня не всегда с первого раза подключается ни одно из решений: приходится переходить во VK или другие соцсети, но далеко не у всех моих знакомых там есть аккаунты. Из‑за этого любое общение «на ходу» ломается.

VPN и прочие обходные инструменты тоже не всегда стабильны. Бывает, что есть буквально одна‑две свободные минуты, чтобы что‑то сделать, — я начинаю подключаться, а связь не восстанавливается ни с первой попытки, ни со второй, ни с третьей.

Подключение VPN стало полностью автоматическим действием. Я могу включить его буквально одним касанием, даже не заходя в приложение. Уже не замечаю этот жест — просто нажимаю и всё. Для телеграма у меня настроены прокси и разные сервера: если один не работает, отключаю и тут же пробую VPN. Это отрабатывается до автоматизма.

То же касается игр. Мы с подругой, например, играли в Brawl Stars — её в России тоже ограничили. На iPhone я специально прописала альтернативный DNS‑сервер: если хочу поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

В учебе блокировки мешают очень заметно. На YouTube огромное количество обучающих видео — я занимаюсь обществознанием и английским для олимпиад и часто включаю лекции в фоновом режиме. Обычно делаю это на планшете, а там всё грузится очень долго или совсем не открывается. В итоге ты думаешь не о предмете, а о том, как вообще добраться до нужной информации. Российские видеоплатформы пока не предлагают нужного мне контента.

В качестве развлечений я смотрю блоги и тревел‑видео на YouTube, слежу за американским хоккеем. Раньше не было нормальных русскоязычных трансляций, появлялись только записи. Теперь кто‑то перехватывает эфир, комментирует его по‑русски, и стало чуть проще, хотя иногда приходится мириться с задержками и техническими проблемами.

В целом молодые люди в обходе блокировок ориентируются лучше, чем взрослые, но многое зависит от мотивации. Людям старшего возраста порой трудно даже с базовыми функциями смартфона, а уж с прокси и VPN тем более сложно. Мои родители, например, не слишком хотят во всё это вникать: мама просто просит меня всё настроить. Среди ровесников почти все уже знают, как обойти ограничения — кто‑то программирует собственные решения, кто‑то учится у друзей. Взрослые не всегда готовы тратить силы на поиски информации, и в итоге обращаются за помощью к детям.

Если завтра перестанет работать вообще всё, жизнь изменится радикально. Это звучит как страшный сон. Я не представляю, как буду общаться с некоторыми людьми, если все привычные каналы исчезнут. С друзьями из соседних стран, может быть, ещё можно будет что‑то придумать, но как быть с контактами вдалеке, например в Англии?

Трудно сказать, станет ли обходить блокировки сложнее в будущем. С одной стороны, власти действительно могут закрывать всё больше сервисов. С другой — почти наверняка появятся новые способы обхода. Раньше мало кто задумывался о прокси, а теперь они активно используются. Главное, чтобы нашелся кто‑то, кто придумал бы еще один работающий метод.

О призывах выходить на протесты против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мои знакомые участвовать не собирались. Нам еще учиться, многим — жить тут всю жизнь. Страшно, что один выход на акцию может закрыть массу возможностей. Особенно, когда видишь истории людей примерно твоего возраста, которые из‑за протестной активности вынуждены экстренно уезжать в другую страну и начинать всё с нуля. При этом семья и забота о близких тоже никуда не деваются.

Я рассматриваю учебу за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Мне с детства хотелось пожить в другой стране, понять, как это — жить иначе. Я много учу языки и интересуюсь другими культурами. Пока это скорее мечта, чем конкретный план, но желание не исчезает.

Хотелось бы, чтобы в России решилась проблема с интернетом и в целом изменилась ситуация. Людям трудно сохранять позитивное отношение к войне, когда у них на фронт уходят близкие — братья или отцы.

Снаружи это выглядит странно. Официально говорят, что интернет «временно отключают» из‑за внешних угроз, но по тому, какие именно ресурсы попадают под ограничения, становится очевидно: многое делается для того, чтобы люди не могли свободно обсуждать проблемы. Иногда я просто сижу и думаю: насколько всё плохо? Мне 18, я взрослею, и совершенно не понятно, как дальше жить. Возникают даже абсурдные мысли, что через несколько лет мы будем общаться письмами или через условных «голубей». Потом стараешься вернуться к идее, что когда‑нибудь всё это закончится.

В повседневности блокировки ощущаются очень сильно. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑приложений: одно за другим перестают работать. Когда выходишь на улицу и просто хочешь включить любимую музыку, выясняется, что в российском сервисе некоторых треков нет. Чтобы послушать, нужно включать VPN, открывать YouTube и держать экран включенным. Из‑за таких сложностей я стала реже слушать некоторых исполнителей — иногда просто не хватает сил каждый раз проделывать этот путь.

С общением пока более‑менее. С некоторыми знакомыми мы переключились на VK — раньше я практически не пользовалась этой сетью, потому что не застала её «золотой век», но пришлось адаптироваться. Тем не менее сама платформа мне не очень нравится: заходишь и видишь в ленте странный и тяжёлый контент, в том числе ролики с насилием, которых не хочешь видеть вообще.

На учебу блокировки тоже влияют. Когда на уроках литературы мы пытаемся открыть онлайн‑книги, многие из них просто не загружаются — приходится идти в библиотеку и искать печатные экземпляры. Это сильно замедляет обучение и затрудняет доступ к дополнительным материалам.

Особенно всё посыпалось с онлайн‑занятиями. Преподаватели охотно занимались с учениками дополнительно по видеосвязи, не за деньги, а просто так, в телеграме. В какой‑то момент эта система развалилась: занятия срывались, никто не понимал, через что теперь созваниваться. Постоянно всплывали новые приложения, незнакомые китайские мессенджеры. В итоге у нас сейчас параллельно три чата — в телеграме, WhatsApp и VK — и каждый раз приходится выяснять, какой канал работает именно сегодня, чтобы просто спросить домашку или уточнить, будет ли урок.

Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда мне выдали список литературы, оказалось, что значительную часть авторов — зарубежных теоретиков XX века — почти невозможно найти в легальном цифровом виде. Их нет ни в «Яндекс Книгах», ни на других привычных платформах. Можно попытаться купить бумажные издания на маркетплейсах или в книжных, но часто это дорого. Недавно увидела новости о том, что из продажи могут убрать современного шведского писателя, которого я как раз собиралась читать. Остаётся ощущение непредсказуемости: успеешь ли купить книгу до того, как её уберут.

Больше всего я сижу на YouTube, смотрю стендап‑комиков. Сейчас у многих из них, кажется, лишь два пути: либо они получают статус «нежелательных» и уезжают, либо переходят на отечественные видеоплатформы. Контент на этих площадках я принципиально не смотрю, поэтому те, кто туда ушёл, для меня просто исчезли.

У моих ровесников проблем с обходом блокировок почти нет. Иногда кажется, что те, кто младше нас, разбираются в этом ещё лучше. Когда в 2022 году заблокировали TikTok и нужно было ставить модифицированные версии, я видела, как младшие школьники спокойно со всем этим справлялись. Мы, в свою очередь, часто помогаем учителям: устанавливаем им VPN, объясняем, как пользоваться. Для многих взрослых это слишком сложно.

У меня самой сначала был один популярный бесплатный VPN, потом он перестал работать. В тот день я даже потерялась в городе — не могла открыть карты и написать родителям. Пришлось идти в метро, ловить там Wi‑Fi. После этого я решилась на крайние меры: сменила регион в App Store, воспользовалась номером знакомой из другой страны, придумала адрес, чтобы скачать новые сервисы. Они тоже работали какое‑то время, а потом «падали». Сейчас у нас с родителями платная подписка, которую мы делим, — пока она держится, но выбор серверов приходится постоянно менять.

Самое неприятное — постоянное внутреннее напряжение. Несколько лет назад я не могла представить, что смартфон может в любой момент превратиться в бесполезный кирпич. Теперь тревожит мысль, что однажды могут отключить абсолютно всё.

Если VPN окончательно перестанут работать, я не представляю, как быть. Контент, который я получаю через них, — это уже большая часть моей жизни, и это касается не только подростков. Интернет позволяет общаться с людьми из других стран, понимать, как они живут и о чём думают, следить за мировыми событиями. Без этого остаётся очень маленькое замкнутое пространство — дом, учеба и всё.

Если же блокировки усилятся, скорее всего большинство перейдёт в VK. Очень не хочется, чтобы всех принуждали в итоге к «Максу» — это уже ощущается как крайняя точка.

О мартовских протестах против блокировок я слышала. Помню, как преподавательница предупредила нас, что лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы легко могут использоваться силовыми структурами как инструмент для отслеживания тех, кто выйдет. Большинство в моём окружении — несовершеннолетние, и уже поэтому почти никто не готов рисковать. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы — из соображений безопасности, хотя иногда такое желание появляется. При этом я почти каждый день слышу недовольство от людей вокруг, но кажется, что они уже настолько привыкли к происходящему, что не верят: протест способен что‑то изменить.

Среди ровесников я часто замечаю скепсис и даже агрессию. Нередко слышу выражения вроде «опять эти либералы», «слишком прогрессивные» — и это говорят подростки. Я каждый раз впадаю в ступор и не понимаю, это влияние семьи или усталость, которая перерастает в цинизм и ненависть. В своей позиции я уверена: есть базовые права, которые должны уважаться. Иногда вступаю в споры, но нечасто, потому что вижу: люди вряд ли поменяют мнение, а приводимые ими аргументы кажутся слабым оправданием. Очень грустно ощущать, что кому‑то успели навязать определённую картину мира, и этот человек уже не хочет или не может взглянуть на происходящее по‑другому.

О будущем думать тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь я провела в одном городе, одной школе, среди одних и тех же людей. Сейчас постоянно думаю, стоит ли рисковать и уезжать. Просить совета у взрослых часто бесполезно: они жили в другое время и сами не всегда понимают, что можно посоветовать сейчас.

Учёба за границей — тема, о которой я думаю каждый день. Не только из‑за блокировок, но и из‑за общего чувства ограниченности: цензура фильмов и книг, ярлыки «иноагента», отмены концертов. Есть постоянное ощущение, что тебе не дают увидеть полную картину, что‑то скрывают. Одновременно страшно оказаться одной в чужой стране. Иногда кажется, что эмиграция — единственно верный путь, а иногда — что это немного романтизированная идея и «там хорошо, просто потому что это не здесь».

Я помню, как в 2022 году спорила со всеми в чатах, мне было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что никто вокруг этого не хочет. Сейчас, после разговоров с очень разными людьми, так уже не кажется, и это чувство всё чаще перевешивает любовь к стране.

Тот факт, что почти всегда нужен VPN, уже не вызывает у меня сильных эмоций. Это длится давно и стало чем‑то само собой разумеющимся. Но в повседневной жизни это мешает: VPN то не работает, то его каждый раз нужно по‑новому включать, а некоторые российские сайты, наоборот, не открываются с активированным сервисом.

С учёбой из‑за блокировок пока не было каких‑то катастрофических проблем. Хотя недавно была показательная ситуация: я списывал информатику, отправил задание в нейросеть, получил ответ, а когда попросил сгенерировать код, VPN отвалился, и сервис перестал отвечать. Пришлось переходить на другую платформу, которая работает без обходов. Бывает, что не получается связаться с репетиторами, но иногда я этим даже пользуюсь — делаю вид, что телеграм «лежит», и временно игнорирую сообщения.

Помимо нейросетей и телеграма, мне часто нужен YouTube: и для учебы, и для развлечений. С его помощью разбираюсь в сложных темах, смотрю фильмы и сериалы. Иногда пользуюсь VK Видео или случайными сайтами, которые нахожу через поиск в браузере. Среди соцсетей иногда захожу в Instagram или TikTok. Читать люблю меньше — если всё‑таки беру книгу, то чаще бумажную или в «Яндекс Книгах».

Из обходных средств использую только VPN. Один мой приятель установил приложение‑клон телеграма, которое якобы работает без обходов, но я сам пока не пробовал.

Кажется, что блокировки в основном активно обходят именно молодые. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает на зарубежных платформах. Пользоваться VPN уже умеют почти все — иначе никуда не зайдёшь и ничего не сделаешь, кроме, разве что, локальных игр.

Что будет дальше, я не знаю. Появлялись сообщения, что могут частично ослабить блокировку телеграма на фоне возмущения пользователей. При этом мне сложно представить, что этот мессенджер как‑то радикально подрывает «государственные ценности».

О митингах против блокировок я вообще не слышал, и в моём окружении, кажется, тоже никто. Я всё равно вряд ли бы пошёл: родители, скорее всего, не отпустили бы, да и интереса особого нет. Кажется, что мой личный голос там много не изменит. При этом есть ощущение, что в стране есть проблемы и посерьёзнее, чем конкретный мессенджер, хотя, возможно, с чего‑то и нужно начинать.

В целом политика меня не особо интересует. Я читал, что равнодушие к политике в своей стране — это плохо, но мне, если честно, всегда было всё равно. Вижу видео, где политики ругаются, кричат друг на друга, устраивают шоу — и не понимаю, зачем это. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей вроде полной изоляции, но мне самому всё это не близко. Сейчас я сдаю ОГЭ по обществознанию, и именно раздел про политику даётся тяжелее всего.

В будущем хочу заняться бизнесом — с детства решил, что буду как дедушка, который предприниматель. Насколько сейчас комфортно вести бизнес в России, пока не очень представляю: многое зависит от конкретной ниши, где‑то конкуренция, возможно, уже слишком высокая.

На бизнес, мне кажется, блокировки влияют по‑разному. В каких‑то случаях даже положительно: когда из страны уходят крупные международные бренды, у местных компаний появляются дополнительные возможности. Получится ли этим воспользоваться, зависит уже от конкретных людей.

Тем, кто живёт в России и зарабатывает на зарубежных платформах и сервисах, конечно, тяжело. Жить с осознанием, что в любой момент вся твоя деятельность может просто перестать существовать из‑за очередной блокировки, — крайне неприятно.

О том, чтобы уехать насовсем, я всерьёз не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, казалось, что многие города там в чём‑то уступают Москве: у нас можно ночью заказать доставку, чувствуется высокий уровень сервиса, город кажется безопасным и развитым. Плюс родной язык, друзья, родственники — всё знакомо. Я считаю Москву очень красивой и не хотел бы жить где‑то ещё.

Серьёзно интересоваться политикой я начала ещё в 2021 году, во время крупных протестов. Старший брат тогда многое мне объяснил, я стала внимательнее следить за новостями. Потом началась война, и в какой‑то момент поток ужасных и абсурдных новостей стал настолько тяжёлым, что я поняла: если продолжу всё читать в том же объёме, просто сломаюсь. У меня диагностировали тяжёлую депрессию, и я сознательно перестала тратить эмоции на каждое действие государства.

Поэтому сами по себе новые блокировки вызывают скорее нервный смех. С одной стороны, это было ожидаемо, с другой — всё равно выглядит абсурдно. Я смотрю на происходящее с разочарованием и местами с отвращением. Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете: когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся моя жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно ограничивают. Телеграм, YouTube, сервисы без полноценной замены. Заблокировали даже сайт с онлайн‑шахматами — это выглядит нелепо.

Последние годы телеграмом пользуются практически все вокруг — родители, бабушка. Брат живёт в Швейцарии, раньше мы спокойно созванивались через популярные мессенджеры, а сейчас приходится придумывать обходные варианты: настраивать прокси, устанавливать модифицированные приложения, прописывать DNS‑серверы. Парадоксально, но даже понимая риски утечки данных через такие решения, они всё равно кажутся безопаснее, чем некоторые официальные отечественные платформы.

Несколько лет назад я вообще не знала, что такое DNS или прокси, а сейчас привычка их включать и выключать работает автоматически и почти не требует размышлений. На ноутбуке у меня стоит специальная программа, которая перенаправляет трафик определённых сервисов в обход российских серверов — иначе они просто не открываются.

Ограничения мешают и развлекаться, и учиться. Наш классный чат раньше был в телеграме, теперь — во VK. С репетиторами мы привыкли созваниваться в Discord, но тот стал плохо доступен, пришлось искать альтернативу. Zoom ещё как‑то работает, а вот некоторые отечественные видеосервисы для онлайн‑уроков лагают так, что заниматься почти невозможно. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций — пришлось переучиваться на другие инструменты.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательного контента смотрю меньше. Утром могу полистать TikTok — для этого нужен отдельный обходной клиент, вечером — включить ролик на YouTube через специальные программы. Даже чтобы поиграть в простую мобильную игру, мне иногда нужен VPN.

Для моего поколения разбираться в обходах блокировки — уже как уметь пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета становится недоступной. Родители тоже потихоньку учатся, но многим взрослым откровенно лень, и они предпочитают довольствоваться тем, что не заблокировано.

Мне кажется, государство не остановится на уже введённых ограничениях: слишком много западных сервисов ещё можно закрыть. Иногда создаётся впечатление, что кто‑то буквально вошёл во вкус, и цель — максимально усложнить жизнь тем, кто хочет доступа к информации.

О движении, призывавшем выйти на протесты против блокировок, я слышала, но скептически отношусь именно к этой инициативе: оказалось, что заявленные согласования акций не соответствовали действительности. На фоне этой шумихи, правда, стали заметнее другие активисты, которые пытались согласовывать настоящие митинги, и это всё равно вселяет надежду.

Мы с друзьями обсуждали, чтобы пойти на акцию 29 марта, но в итоге всё запуталось, даты переносили, было непонятно, что и где действительно разрешено. Я не уверена, что в наших условиях вообще можно честно согласовать массовое мероприятие. Но даже попытки кажутся важными. Если бы одна из акций прошла легально и открыто, мы бы серьёзно задумались об участии.

Я придерживаюсь довольно либеральных взглядов, и большинство близких друзей — тоже. Это не только про интерес к политике, но и про желание хоть что‑то сделать. Понимая, что один митинг вряд ли всё изменит, хочется хотя бы обозначить свою позицию.

Честно говоря, я не вижу для себя будущего в России. Я очень люблю эту страну — её культуру, язык, людей, но осознаю, что при нынешнем курсе власти мне будет трудно здесь строить жизнь. Я не хочу жертвовать своим будущим только из‑за любви к месту, где родилась. Одна я ничего глобально не изменю, а люди в массе своей пассивны — не потому, что им всё равно, а потому что риски слишком велики. Наши митинги — это не митинги где‑нибудь в Европе.

Я планирую уехать на магистратуру в Европу и какое‑то время пожить там. Если в России ничего не изменится, не исключаю, что останусь навсегда. Чтобы вернуться, мне нужна была бы серьёзная политическая трансформация. Я не готова громко называть происходящее полноценным тоталитаризмом, но мы к нему всё ближе.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться сказать «лишнее». Не бояться обнять подругу на улице, чтобы это не трактовали как «пропаганду нетрадиционных ценностей». Постоянная самоцензура и страх очень плохо влияют на психику, особенно когда она и так хрупкая.

Я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Часто накрывает чувство отчаяния и отсутствие базового ощущения безопасности. Я бы хотела уехать, но это не так просто. Иногда появляются очень мрачные мысли — будто проще выйти на одиночный пикет и сесть в тюрьму, чем продолжать жить в подвешенном состоянии. Я осознанно отталкиваю такие мысли, но сильнее всего сейчас надеюсь, что в ближайшее время что‑то начнет меняться и людям станет проще видеть и искать достоверную информацию.

Истории подростков из разных городов показывают одно и то же: доступ к интернету больше не воспринимается ими как «дополнительная опция». Это опора для учёбы, общения, развлечений, самообразования, первых профессиональных проб и планов на будущее. Блокировки и отключения превращают базовые действия — «посмотреть домашку», «скачать книгу», «позвонить другу из другой страны» — в череду технических квестов.

Условные «обходы» — VPN, прокси, DNS‑сервера, альтернативные приложения — стали для школьников и студентов таким же естественным навыком, как умение пользоваться смартфоном. При этом старшее поколение нередко отказывается в это вникать и соглашается на ограниченный набор официально разрешённых платформ.

Почти все герои этих рассказов говорят об одном и том же чувстве: постоянное напряжение и страх, что в какой‑то момент «отрубят всё». Они не всегда готовы выходить на протесты — слишком высоки риски для несовершеннолетних и их семей. Вместо этого они учатся приспосабливаться, придумывать новые способы оставаться на связи и одновременно думают, есть ли у них будущее в собственной стране.