Военная экономика России: тяжелое наследие и хрупкий потенциал для будущих реформ

Даже полное прекращение боевых действий не снимет автоматически накопившиеся экономические проблемы. Они останутся главным содержанием повестки для любой власти, которая всерьез решит проводить структурные изменения.

Дальнейший анализ концентрируется не на макроэкономической статистике или отраслевых индексах, а на том, как последствия войны и милитаризации экономики ощутит рядовой гражданин и что это будет означать для возможного политического перехода. Именно повседневный опыт людей в итоге определит, насколько устойчивыми окажутся любые реформы.

Экономическое наследие войны противоречиво. Военные действия приводили не только к разрушениям, но и к вынужденным адаптационным практикам, которые при иных институциональных условиях могут превратиться в точки опоры для перехода к мирному развитию. Речь не о поиске «плюсов» в трагических событиях, а о трезвой оценке стартовой позиции с ее тяжелыми деформациями и ограниченным, но все же существующим потенциалом.

Срыв диверсификации и возврат к сырьевой зависимости

К началу 2020‑х Россия уже не была исключительно сырьевой экономикой. В 2021 году несырьевой неэнергетический экспорт достигал порядка 194 млрд долларов — около 40% от общего объема вывоза. В его структуре заметную роль играли металлургия, машиностроение, химия и удобрения, аграрный сектор, ИТ‑услуги, экспорт вооружений. Это был сформировавшийся за годы диверсифицированный сегмент, обеспечивавший не только валютную выручку, но и технологические компетенции и доступ к зарубежным рынкам.

Военные действия и санкционное давление нанесли по этому сектору наиболее чувствительный удар. Уже к 2024 году объем несырьевого неэнергетического экспорта сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже пикового довоенного уровня. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные направления: вывоз машин и оборудования оказался примерно на 43% ниже, чем в 2021 году. Рынки развитых стран для сложной промышленной продукции, ИТ‑услуг, авиационных компонентов и высокотехнологичной химии фактически закрылись.

Санкции ограничили доступ к ключевым технологиям, на которых держалась конкурентоспособность обрабатывающих отраслей. В результате именно та часть экономики, которая обеспечивала надежду на постепенный уход от сырьевой зависимости, оказалась под наибольшим давлением. Нефтегазовый экспорт, напротив, через перенастройку торговых потоков сохранил относительно устойчивые позиции. Попытки десятилетиями ослабить роль сырья в экономике сменились еще более выраженной зависимостью от него — теперь уже на фоне потери рынков сбыта для сложной несырьевой продукции.

Неравенство, слабые регионы и деградация институтов

Еще до начала войны Россия входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и глубине имущественного расслоения. Долгие годы жесткой бюджетной политики, при всей ее макроэкономической логике, обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: изношенный жилой фонд, отстающие дороги и коммунальные сети, нехватка инвестиций в социальную инфраструктуру.

Параллельно усиливалась централизация финансовых ресурсов: у регионов постепенно отнимались налоговые полномочия и самостоятельность, они превращались в получателей дискреционных трансфертов из центра. Это породило не только политическую, но и экономическую проблему — местное самоуправление без ресурсов и реальных полномочий не способно ни обеспечивать приемлемые условия для бизнеса, ни формировать долгосрочные стимулы к развитию территорий.

Институциональная среда также неуклонно ухудшалась. Суды переставали быть надежным механизмом защиты контрактов и собственности от вмешательства государства, антимонопольные органы действовали избирательно. В такой среде бизнес сталкивается с постоянно меняющимися правилами игры и предпочитает короткий горизонт планирования, офшорные схемы и уход в «серую» зону вместо долгосрочных инвестиций.

Давление на частный сектор и рост роли государства

Военное время добавило к прежним проблемам новые процессы, качественно изменившие конфигурацию экономики. Частный сектор оказался под двойным давлением. С одной стороны — расширение государственного бюджета, рост административного произвола и налоговых изъятий; с другой — разрушение механизмов рыночной конкуренции.

В первые месяцы после ухода иностранных компаний малый бизнес частично выиграл, заняв освободившиеся ниши и участвуя в схемах обхода санкций. Однако уже к концу 2024 года стало очевидно, что инфляция, дорогой кредит и невозможность долгосрочного планирования сводят эти преимущества на нет. С 2026 года был резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения, что фактически стало сигналом собственникам небольших компаний: пространство для приватной предпринимательской активности сжимается.

Военный кейнсианизм и макродисбалансы

Существенные бюджетные вливания 2023–2024 годов обеспечили видимый рост ВВП, но этот рост опирался в основном на государственные заказы и военные расходы, а не на увеличение предложения товаров и услуг на гражданском рынке. В результате сформировалась устойчивая инфляция. Центробанк пытается ее обуздать повышением процентной ставки, но не контролирует главный источник давления — масштабные военные траты.

Высокая ключевая ставка фактически блокирует кредитование в гражданских отраслях, при этом почти не влияет на финансирование оборонных программ. Начиная с 2025 года заметный рост фиксируется главным образом в производстве военной продукции, тогда как гражданский сектор застревает в стагнации. Этот дисбаланс не исчезнет сам по себе — в переходный период потребуется активная перенастройка бюджетных приоритетов и механизмов стимулирования частных инвестиций.

Официальный уровень безработицы остается рекордно низким, однако за этим показателем скрывается сложная реальность. В оборонном комплексе занято около 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны в эту сферу дополнительно перешли сотни тысяч работников, включая инженерные кадры, способные создавать инновации. Сегодня их знания и навыки сосредоточены на выпуске продукции, которая в буквальном смысле уничтожается на поле боя.

Оборонный комплекс по объему производства — не вся экономика и даже не ее основная часть. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но именно военный сектор стал почти единственным локомотивом роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что основной растущий сектор не создает устойчивых активов и гражданских технологий, а производит то, что не имеет мирного применения.

Одновременно масштабная эмиграция за последние годы лишила страну наиболее мобильной и мотивированной части рабочей силы.

В переходный период рынок труда столкнется с парадоксом: в перспективных гражданских отраслях будет ощущаться острая нехватка квалифицированных специалистов, тогда как в оборонной промышленности сформируется избыток кадров. Переток между этими сегментами не происходит автоматически: токарь или инженер на оборонном предприятии в моногороде не превращается по щелчку в востребованного специалиста гражданской отрасли.

Демография как долгосрочный вызов

Демографические проблемы не возникли с нуля. Еще до начала войны страна сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сжатием группы трудоспособного возраста. Военные действия превратили этот долгосрочный вызов в острый кризис: потери и ранения среди мужчин трудоспособного возраста, отъезд молодых и образованных, резкое падение числа рождений.

Преодоление демографического удара требует времени, масштабных программ переобучения, поддержки семей и продуманной региональной политики. Даже в благоприятном сценарии последствия нынешнего периода будут ощущаться десятилетиями.

Милитаризация без формальной мобилизации

При гипотетическом прекращении активных боевых действий, но сохранении нынешней политической модели, военные расходы, вероятнее всего, снизятся лишь частично. Аргументы «боеготовности», нерешенный конфликт и мировой виток гонки вооружений будут поддерживать высокую долю военных приоритетов в экономике.

Фактически уже сейчас происходит медленный дрейф к мобилизационной модели: директивное регулирование цен, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей задачам обороны, расширение контроля государства над частным бизнесом. Эти практики складываются не единым указом, а ежедневной рутиной чиновников, вынужденных выполнять жестко заданные сверху цели при ограниченных ресурсах.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне сложно — подобно тому, как после ранних советских «пятилеток» и коллективизации невозможно было просто вернуться к рыночным практикам времен НЭПа.

Пока в России сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир проходил через глубокую технологическую перестройку. Искусственный интеллект стал повседневной когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей. Возобновляемые источники энергии во многих странах уже дешевле традиционной генерации. Автоматизация радикально изменила экономику производства.

Это не просто набор технологических новшеств, которые можно «изучить по книжкам». Меняется сама логика реальности — она осваивается через участие, пробные шаги и ошибки, а не через наблюдение со стороны. Россия оказалась в положении наблюдателя: знание о происходящем есть, но собственной практики участия нет.

Технологический разрыв — это не только недостаток оборудования и квалификаций, который можно компенсировать импортом и программами обучения. Это еще и культурно‑когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос стали обыденностью, мыслят иначе, чем те, для кого это остается чем‑то абстрактным.

К моменту, когда начнутся реальные преобразования, мировые правила игры уже будут иными. Вернуться к «норме» 2000‑х невозможно не только потому, что разрушены связи с внешним миром, но и потому, что изменилась сама норма. Это делает инвестиции в человеческий капитал и работу с диаспорой не просто желательными, а критически необходимыми. Без людей, которые понимают новую технологическую реальность изнутри, даже самые разумные политические решения не дадут желаемого результата.

Несмотря на тяжесть ситуации, у экономики сохраняется условный потенциал восстановления. Главный ресурс здесь — не то, что возникло в результате войны, а то, что станет возможным после ее окончания и изменения политических приоритетов: снятие жестких ограничений на внешнеэкономические связи, доступ к технологиям и инвестициям, нормализация финансовой политики.

Одновременно годы вынужденной адаптации сформировали несколько точек, от которых можно оттолкнуться. Важно понимать: это не готовые ресурсы, а возможности, которые реализуются только при определенных институциональных условиях.

1. Дорогой труд как стимул к модернизации

Мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонный комплекс привели к острому дефициту рабочей силы и росту зарплат. Такие процессы все равно происходили бы из‑за демографии, но гораздо медленнее. Для бизнеса дорогой труд — жесткое принуждение, но именно он в теории стимулирует автоматизацию и внедрение новых технологий: когда расширять штат слишком затратно, появляется мотивация инвестировать в производительность.

Однако этот механизм сработает только при доступе к современному оборудованию и технологиям. В противном случае дорогой труд превращается не в модернизацию, а в стагфляцию: издержки растут, производительность — нет.

2. Капитал, запертый внутри страны

Часть частного капитала, который прежде легко уходил за рубеж при первых признаках нестабильности, сегодня технически ограничена в возможностях бегства. При наличии реальных гарантий прав собственности эти средства могли бы стать источником долгосрочных инвестиций в экономику.

Но без надежных правовых механизмов «запертый» капитал уходит в недвижимость, наличную валюту и другие защитные активы, не работая на развитие. Вынужденная локализация превращается в ресурс модернизации только тогда, когда собственник уверен, что его активы не будут произвольно изъяты.

3. Развитие локальных цепочек поставок

Под санкционным давлением крупные компании вынуждены были искать отечественных поставщиков там, где раньше все закупалось за рубежом. В результате возникли новые производственные цепочки, в формировании которых участвовал и малый, и средний бизнес. Это создало зачатки более разнообразной промышленной базы.

Однако без конкуренции и нормальных правил игры эти цепочки легко превращаются в набор новых монополий под защитой государства. Потенциал локализации раскроется только в том случае, если будет обеспечен доступ на рынки для разных игроков и прозрачность регулирования.

4. Возможность целевых государственных инвестиций

На протяжении десятилетий любая дискуссия о масштабной промышленной политике, инфраструктурных программах или бюджетных вложениях в человеческий капитал наталкивалась на жесткий барьер: приоритетом считалось накопление резервов и минимизация расходов. Это отчасти защищало от растрат, но одновременно блокировало инвестиции, объективно необходимые для развития.

Военное время разрушило этот барьер самым болезненным способом. Политически стало возможным обсуждать крупные государственные вложения в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. В переходный период это создает окно возможностей для создания современных институтов развития — при условии, что государство перестанет одновременно играть роль доминирующего собственника и репрессивного регулятора. Важно отличать государство как инвестора в развитие от государства, вытесняющего частную инициативу.

5. Новая география деловых связей

За годы войны бизнес, лишенный привычных направлений, расширил контакты со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это был вынужденный маневр, а не результат продуманной стратегии. Тем не менее такие связи — реальность, за которой стоят конкретные люди и компании.

При смене политического курса эту сеть контактов можно использовать как базу для более равноправного экономического сотрудничества, в отличие от нынешней модели, когда страна продает сырье по заниженным ценам и закупает импорт по завышенным. При этом восстановление взаимодействия с развитыми экономиками остается ключевым условием реальной диверсификации и технологического обновления.

Общая особенность всех перечисленных точек опоры в том, что ни одна из них не работает сама по себе. Каждая требует сочетания правовых, институциональных и политических решений. И каждая несет риск вырождения в свою противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без защиты прав — в мертвый груз, локализация без конкуренции — в новую монополию, активное государство без контроля — в разрастание рент.

Экономическое восстановление — это не только набор технических решений. Политический результат определит не узкий круг элит и не активные меньшинства, а широкая масса домохозяйств, для которых ключевыми являются стабильность цен, наличие работы и предсказуемость повседневной жизни. Это люди без сильной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым серьезным потрясениям.

Именно эта «середина» общества формирует базовую легитимность любого порядка. Если в переходный период большинство ощутит в основном падение доходов, рост цен и хаос, то демократизация будет ассоциироваться не со свободой, а с инфляцией и нестабильностью. Так многие запомнили 1990‑е, и этот опыт до сих пор подпитывает ностальгию по жесткому «порядку».

Группы, зависящие от военной экономики

Для разработки реалистичной политики важно понимать, кто именно оказался связан с нынешней военной моделью экономики и каковы их интересы.

Первая группа — семьи военнослужащих по контракту. Их благосостояние напрямую зависит от военных выплат и надбавок. После прекращения боевых действий и сокращения расходов на армию их доходы заметно снизятся. Речь идет о миллионах людей.

Вторая группа — работники оборонных предприятий и смежных производств. Это около 3,5–4,5 млн занятых и 10–12 млн человек с учетом членов их семей. Их текущая занятость обеспечивается оборонным заказом, но многие обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при продуманной конверсии могут быть востребованы в гражданских отраслях.

Третья группа — предприниматели и сотрудники гражданских компаний, которые получили дополнительные возможности из‑за ухода иностранных брендов и введения ограничений на импорт. Сюда относятся, в частности, отдельные производства, внутренний туризм и общественное питание, где спрос вырос на фоне международной изоляции. Называть этих людей «выгодополучателями войны» некорректно: они решали задачу выживания бизнеса в новых условиях и накопили опыт, который может быть полезен и в мирный период.

Четвертая группа — предприниматели, выстроившие параллельную логистику и схемы обхода ограничений, помогая поддерживать функционирование отраслей в условиях санкций. Их деятельность часто находилась в серой зоне и была связана с высокими рисками, но при смене правил игры эти навыки могут быть использованы в легальной экономике, так же как в начале 2000‑х часть неформального бизнеса 1990‑х была интегрирована в легальное поле.

Точных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но вместе с семьями речь может идти минимум о десятках миллионов человек. Для них переход к иной экономической модели будет сопряжен с разными страхами и ожиданиями.

Главный риск состоит в том, что если реформы будут восприниматься как прямое ухудшение положения этих групп — без понятных компенсирующих механизмов и перспектив, — они станут естественной социальной базой для запроса на возврат к более авторитарному и милитаризованному порядку.

Суммарный диагноз таков: наследие войны тяжело, но не безнадежно. Потенциал для восстановления есть, но он не реализуется сам по себе. Ключевой арбитр перехода — «середняк», который будет оценивать происходящее по собственному кошельку и ощущению порядка, а не по сухим графикам ВВП.

Из этого следует важный практический вывод: экономическая политика переходного периода не может строиться ни на обещаниях мгновенного процветания, ни на логике возмездия, ни на попытке механически восстановить «нормальность» начала 2000‑х, которой больше не существует. Потребуется осмысленная стратегия, учитывающая реальные интересы и страхи разных социальных групп и нацеленная на постепенное, но устойчивое выстраивание новой мирной экономической модели.